Мы ходили в "Бэби-клуб"

Надо сказать, если моя жена хочет что-нибудь сделать, она берётся за дело с такой энергией,

что все окружающие только этим и заняты. Будь она офицером, ей бы цены не было. Ведь все, кто хоть в какой-то мере по праву празднует 23 февраля, знают, что главное для офицера - придумать, чем бы занять солдат. Будь моя жена комбатом, её батальон носился бы как наскипидаренный круглые сутки.

И вот, сподобилась она с внучиком погулять. И по дороге попали в "Бэби-клуб", где родителям с деньгами обещают сделать из ихнего нормального чада вундеркинда. Раннее развитие называется. Позвольте, куда же раньше?! На днях ребёнок на лестнице оступился, так такое сказал... Ну, примерно то, что дед говорит, когда по пальцу молотком попадает. Ну куда там! У них методика, а мы по старинке. Короче, она там обо всём договорилась и мы будем ходить раз в неделю.

Если вы внимательно прочитали первый абзац, вы уже поняли, что на первое занятие Ян пошёл со мной, потому что все сразу стали срочно заняты. Приехали туда мы на пол часа раньше, потому как бабушка боялась, что мы опаздаем. Она не думала, что мы так быстро найдём целые колготки. Но в игровую нас пустили. Там были четыре юные леди в кружавчиках и с бантиками и годовалый баклажанчик. К ним можно записаться прямо по телефону из роддома. Баклажанчик сидел в ящике с мячиками и его глазки-пуговки сияли от восторга: столько мячиков!

Моя белокурая бестия с большим лиловым фонарём под левым глазом (накануне не вписался в вираж и врезался головой в диван) пол минуты постеснялась; потом он залез на горку в виде слона, с которой нормальные дети скатываются в этот ящик с мячиками, завопил:

- Алле-гоп!, - и сиганул в ящик. Мячики, как шрапнель, брызнули по залу. Баклажанчик заверещал от восторга. Ян набрал охапку мячиков, стал напротив баскетбольного кольца и все их туда зафигачил. Ещё бы, на площадке в настоящее кольцо кидает. Видимо, его таланты оценили по заслугам: тут к нему подошла девочка и показала божью коровку в стаканчике. И они принялись обсуждать, чем её надо кормить. И чему они ещё хотят учить эту девочку?! Ян чихнуть не успел, а у них уже общее хозяйство.

Мама у девочки была тоже симпатичная. Да и воспитательницы ничего. Стройная блондинка и брюнетка, тоже стройная, но с большим бюстом.

Потом детей угнали заниматься, и выпускали похулиганить только на перемены. Мам и одну бабушку я быстро изучил, а читалку взять не догадался, поэтому пришлось читать всякую хрень на стенах.

Одна молодая мама при виде своей дочки сразу начинала шипеть, потому что, по её мнению, та делала всё время не то, что делала бы на её месте мама. Будь я "Людмилапсихолог", такой бы пост про неё насобачил - и пятьсот отмодерированных комментов от кипящих возмущением пациентов.

Чтоб не совсем скучно было, мне дали анкету. Но я так и не смог придумать, для чего Яну раннее развитие и чего я от этого жду. Зато выяснил, что бабуля как-то забыла оплатить это дело, а стоит оно в полтора раза больше, чем тот велик, который мы с Янкой приглядывали.

Ещё на стенке было написано, что снимать занятия на видео нельзя, потому что это их ноу-хау. В зале, где они занимались, временами было тихо, потом играла музыка, что-нибудь вроде "крошки енота". Вообще-то, рок-н-ролл нам с Яном больше нравится. На дом нам дали задание: лист бумаги, где надо три раза обвести ручкой пунктирные буквы "Ю". Ноу-хау! А мы-то всё на "Ё" налегали. Сказали, что Яник хорошо занимался. Вы тоже это заметили? Чем больше платишь за обучение, тем талантливее становятся ваши дети в глазах учителей.

Он так разошёлся, что всё норовил устроить драку с дедом, пока ждали автобус.

Но сегодня мы взяли реванш. По случаю солнечной погоды начали ремонт. Я косил под Петра I: прорубал окно, и пусть кто скажет, что не в Европу, сын скидывал шифер с крыши, а у Яна дел было больше всех: таскать у нас инструмент, путаться под ногами, лезть куда не надо, пилить кирпичи и рыхлить грядки гаечным ключом.

Свою, что ль, группу организовать? По крайней мере, программа простая: работа всеми видами инструмента, бег, плавание, разведение костра, выживание в экстремальных условиях, стрельба влёт и навскидку, метание топоров, ножей и пончиков, бокс, русское народное НЛП.

Что ещё надо в жизни?

Ну да. Бабсклей!

Джери

Я открыл дверь. У моих ног, у порога стояла маленькая, но очень серьёзная собачка. Весь лохматый, в рыжих и чёрных пятнах, с мордой в форме армейского ботинка и с обрубком хвоста, помазанного зелёнкой. Жена съездила на рынок, заодно и фоксика прикупила.

Он раздвинул задние ножки, сделал лужицу на коврике у двери и по-хозяйски затрусил домой. Я бросил на пол плюшевую собачку - прыжок, зубы сомкнулись на шее, встряхнул, положил к моим ногам и сел рядом, как положено серьёзной охотничьей собаке.

Назвать его я решил Джеральдом. Как раз об ту пору пошли американские фильмы, и мы узнали, что они своих собак и кошек называют в честь наших великих людей - Пушкин, Бетховен. Почему бы мне не назвать англицкую собаку именем их тогдашнего президента Форда? Зато как звучало: - Джеральд, Вы ведёте себя недостойно!

Фоксы в Архангельске собаки непопулярные, здесь всё лайки, поэтому было удивительно, что вдруг из одного помёта трое щенков оказались в нашей пятиэтажке, да ещё четвёртый - тут же, в посёлке. Сестричку Джерьки назвали Чанка, а братика, которого дочка Валеры таскала на руках, как куклёнка, - Филя. Когда все три щенка гуляли вместе, прохожие хохотали. Казалось, здесь не трое, а полный двор щенков. На ехидные вопросы:

- А как вы их различаете? - мы отвечали:

- А чего там различать?! Который подбежал, тот и наш.

Перед домом была большая площадка, отсыпанная песком, и они по очереди гонялись друг за другом. Один удирал по широкому кругу, двое других норовили догнать с внешней стороны и схватить за горло. Собственно, преследуемый и описывал круг, чтоб нападающие оказывались снаружи и можно было прикрыться от их зубов плечом. В свалке, если Джерька с Чанкой наваливались на Филю, тот валился на спину и философски переносил трёпку. Как собачку назовёте...

Ещё одно любимое развлечение у них было - тарзанка. Толстый канат с большим узлом на конце висел на высоком столбе, он мог крутиться вокруг столба, но если его крутануть, его конец описывал непредсказуемую траекторию. Собачки носились за ним, и, если им удавалось подпрыгнуть и вцепиться зубами в узел, летали в полуметре над землёй, рыча и тормоша канат.

Часто мы гуляли за домом, там Джери бегал по дорожке за мячиком. Кто-то там частенько оставлял пастись козу, и если она была не привязана, это был праздник для Джерьки! Было на кого поохотиться, благо хозяева не видели.

Фоксики - непростые собачки, у них, скажем так, сильно развито чувство юмора, и хорошо, если и у хозяина оно такое же. Как только я спускал Джерьку с поводка, он тут же хватал с земли какую-нибудь дрянь - обрывок бумажки, папиросную пачку, и в вприпрыжку удирал от меня, отлично зная, что я буду его ловить и ругаться.

Водить фоксика на обычном поводке - мука, ему ведь надо всё обследовать, поэтому мы завели рулетку. Раз пошёл я с ним в магазин. У магазина что-то продавали с машины, стояли люди, у стенки сидел большой водолаз, весь чёрный, а около хозяйки в очереди бегала маленькая собачка. Джерька прошёл под водолазом даже не поняв, что это собака, и стал дружелюбно нюхаться с собачонкой. Водолаз тоже решил с ними пообщаться, все мы собаки, он подошёл к ним и наклонился. Представьте себе ужас Джерьки! Откуда-то с неба вдруг спустилась огромная чёрная собачья голова, втрое больше, чем он весь! Джери лёг на животик и зажмурился.

Вскоре погибла Чанка. Похоже, какой-то сволочи не понравилось, что в доме появились породистые собаки - это при том, что во дворе немерено бегало всяких образин. Одна соседка держала двух французских бульдогов; когда она выходила с ними на прогулку, под дверью лежала варёная рыба. Она оттащила собак, которые стали обнюхивать эту рыбу и ушла с ними гулять. Рыбу сожрал соседский кот и помер. А с Чанкой хозяева вернулись с дачи, и в подъезде отпустили её с поводка. Она побежала вверх, а когда они поднялись, она что-то доедала под дверью. Только они зашли в дом, она стала кричать, забилась под кровать и через несколько секунд умерла.

Зато их братец, который жил в посёлке, отличился. Его хозяин работал на насосной станции, где из лесного озера качали воду в наш водопровод, и брал щенка с собой. И фоксишка, которому не было и пол года, поймал у озера норку! Думаю, корм на всю оставшуюся жизнь он себе отработал.

У Хайнлайна в "Звёздном десанте" совершенно идиотские рассуждения о пользе телесных наказаний, подтверждённые не менее идиотским примером: Вы же порете своего щенка, для его же пользы, если он писает в доме! Хайнлайна пороть надо. Щенок и сам старается писать как можно дальше от своего логова, это в нём заложено, только сначала не получается. А если его пороть по каждому пустяку, вырастет забитая собачонка, которая никак не сможет понять, чего же от неё надо её придурковатому хозяину. А для нормально воспитанной собаки строгий голос хозяина - это уже наказание, и она переживает.

Как-то, возвращаясь с дачи, мы подошли к озеру, где купались наши дети. В Архангельске купаются, скажем, ну не совсем так, как на Чёрном море. Мальчишки разводили костёр из каких-нибудь веток и палок, потом бултыхались, пока не окоченеют и, трясясь, грелись у костра с гусиной кожей и синими губёшками. Но загорали. Особенно, если засунут в костёр автомобильную шину.

И вот мы с Джерькой подошли к берегу. Он подошёл к воде и стал опасливо её обнюхивать. Мы отошли, чтобы не мешать. Он потрогал воду лапкой; потом ударил лапкой, полетели брызги. Он прыгнул вперёд, хватая их зубами. И через минуту он уже плавал по озеру, брызгая лапами и хватая брызги зубами.

Джерька оказался заядлым купальщиком. До двух лет он ни разу не вылез сам из воды; приходилось вылавливать его и сажать на поводок. Он, трясясь от холода, смотрел на воду, натягивал поводок и скулил. Однажды мы подошли к речке, там купались ребята постарше. Джерька бежал сам. Мальчишка в шутку стал убегать от него, Джерька - за ним, тот нырнул в речку; первое, что он увидел у себя перед носом, вынырнув посредине реки, была лохматая Джерькина морда.

Вскоре мы переехали в Калининград. Летели долго, с посадкой в Питере, но я зря волновался за Джерьку. На полёт он совершенно не обратил внимания. Разлёгся в проходе на мягком коврике и дрых. Правда, скоро у него появился друг: к нему пришёл мальчик лет восьми, уселся рядом на коврик и стал тормошить Джерьку. У мальчика тоже была собачка. Сразу было видно, что это ротвейлер. Хозяева всегда похожи на своих собак: и внешне, и характером. Или наоборот?

Порой какой-нибудь охламон, которому родная сестра - шавка из подворотни, решив, что он крутой, заводит какую-нибудь крупную и опасную собаку. Справиться он с ней не может, и если вовремя не избавится, это плохо кончается: собака порвёт если не его, то ни в чём не повинного человека.

Поначалу мы поселились у тёщи, в домике на окраине. На улице на восемь домов было двадцать четыре собаки! А пород ещё больше. В основном это были визгливые шавки, унаследовавшие худшие черты болонок и пекинесов. Их хозяева, нет чтоб завести козу или кроликов, держали шавок, вместе с ними и кормились супчиком, в котором две дольки картошки гонялись по тарелке друг за другом. Джерьке частенько доставалось за его общительность, но он не унывал. Как-то я спешил в город, а у Джерьки кончился корм, и я дал ему здоровенную сардельку. Он её не стал есть. Он аккуратно взял её зубами и вышел в проход так, чтоб соседским собакам его было видно. Там он улёгся, зажал сардельку лапами и слегка проткнул её клыком. Из сардельки пошёл сок; а аромат! Сарделька - мечта их хозяев! Соседские шавки, не веря глазам, беззвучно зарыдали. А Джери неспеша ел, причём на морде у него было написано: - Задолбал этот хозяин. Всё сардельки да сардельки!

Под осень мы нашли себе жильё недалеко от тёщиного дома. Начали перетаскивать вещи. В первый день всё не перетащили, но Джерькину плошку отнесли. Джери, естественно принимал самое горячее участие и путался у всех под ногами. Джером правильно писал: фоксик чувствует, что не зря прожил день, если на него орали, кидались чем под руку подвернулось и норовили дать пинка. Ночевать мы остались на старом месте, но Джери не было. В сумерках я пошёл его искать. Джери лежал у дверей новой квартиры и охранял свою плошку. У фоксиков зрение плохое, и он не узнал меня: он видел только, что в потёмках идёт кто-то большой и страшный. Он как можно грознее тявкнул на меня, но плошки не бросил!

Здесь тоже недалеко была тарзанка, привязанная к ветке большого дерева, и Джерька катался на ней на равных с мальчишками. Все они были его друзья; а ещё они придумали игру: пацан ехал на велике и пытался наехать на Джерьку, а тот норовил выкрутиться и тяпнуть пацана за пятку. Всё по-честному, проигравший не жаловался. Зато как Джерька поиграл с какой-то тёткой, которая мимо нас ехала на дачу на велике! Он тяпнул её за пятку, а потом тётка бросила велик и, к его восторгу, минут пятнадцать гонялась за ним по улице, норовя попасть в него куском кирпича. Я, конечно, сделал вид, что не знаю этой собачки.

Джерька потихоньку матерел, в декабре ему исполнился год. Напротив жила бабка, которая держала восемь собак - от маленьких шавок до овчарки и ротвейлера. Она подбирала потерявшихся собак, но, понимаете, как-то никому не нравилось её бескорыстие. Эта свора всё время ошивалась на улице; ладно, все палисадники у соседей были загажены, так они ещё и нападали на людей: как обычно, маленькая шавка начинала гавкать на прохожего, а следом подбегали все остальные и брали человека в кольцо. Пару раз они кусали женщин; а каково было малышам, которые мимо нас шли в школу? Бабка при этом сидела у крыльца и орала:

- Чего ты боишься? Они не кусаются! - это был её кайф.

Однажды, когда они окружили какого-то первоклашку, я так удачно врезал овчарке из воздушки, что она выбила гнилую бабкину дверь и со всей сворой унеслась в огород. И вот у Джерьки начались разборки с этой сворой. Как-то в декабре я провёл рукой по его загривку: там и на плечах были сплошные шрамы. Я постарался недели две не пускать его на улицу, чтоб шрамы зажили; но в новом году Джерька беспрепятственно бегал по всей улице, задрав хвост пистолетом, а бабкина свора сидела под дверью и не тявкала. Собачки с тёщиной улицы быстро поняли, что то, что они считали дракой, для Джерьки была только разминка, и ныряли в подворотни при его появлении. Это было зрелище! Мы с Джерькой идём в магазин. Джери впереди меня, с широкой грудью и кривыми, как у кавалериста, задними ногами, он вразвалку выходит на улицу. Шавки, тявкнув по разу, быстро протискиваются под калитками, а большой пудель Артемон (транскрипция хозяйки!) совершает героический поступок: перепрыгивает к себе во двор через полутораметровый забор. На всей улице у Джерьки была только одна подружка, алабайка. Они часто играли с ней на пустыре: Джерька разбегался и прыгал на неё, а она влёт поддевала его носом, и Джерька, пару раз перекувырнувшись на высоте двух метров, шлёпался и опять наскакивал на неё.

Выбегает мой Джери погулять, а у соседского крыльца стоят три алконавта, соображают, как бы ещё добавить. Джерька подбежал к ним, обнюхал, сделал выводы, задрал ногу, и побежал дальше. Алконавт, заинтересовавшись, почему это ногам стало тепло и сыро, медленно опустил голову, и завопил:

- Ну ничего себе собачка!, - но Джери уже убежал по своим делам.

Джерька не был драчливым; он, как все фоксы, был общительным. Он бежал к любой собачке и предлагал:

- Давай поиграем!

Если собачка играть не хотела, а хотела подраться, ну что ж! Он мне здорово напоминал Д`Артаньяна. Сын любил с Джерькой гулять и при его разборках вмешивался только в самом конце. Как-то на Джерьку напал доберман, перемахнувший через забор на улицу. Джери, как всегда в таких случаях, прижался к земле, а доберман прижал его лапами и стал, гордо подняв голову. Тут Джерька, опять же, как всегда, выкрутился и ухватил собачку за горло. Зубы у фоксов большие, как у овчарки, да ещё и загнуты внутрь, как у щуки, и он только перебирает челюстями, всё сильней захватывая горло врага, а тот только дёргается и не может ничего сделать. Когда собачка начинала хрипеть, сын обычно брал Джерьку под мышку и разжимал ему пасть. Собачка падала, и, счастливая, перемахивала домой через забор, а Джерька обиженно скулил: - почто собачку забрали?

Как-то шли мы с ним и с женой мимо каких-то складов; смотрю - эх, несётся к нам здоровенная овчарка. Жена кричит:

- Возьми Джерьку на руки! - а зачем? Собака подлетела к нам, потом взвизгнула и на трёх ногах умчалась обратно. Жена спрашивает, - Что случилось? - А ты не слышала, что у него за этот момент зубы лязгнули три раза?!

За забором у нас жила баба Катя. Она держала кур и поэтому не разговаривала со всеми соседями. Потому что заборы были все дырявые, а соседи разводили клубнику. А куры кормились по их огородам, разрывали грядки и выклёвывали у клубники точку роста, значит - урожая не видать. Соседи лаялись (это тут любимое занятие), но ни хрена не делали. Пришла весна, и бабкины куры пролезли на наш огород. Вот тут Джерька и поохотился. Как он брал курицу! Куда там Паниковскому с его гусями. Джерька нёсся стрелой, он настигал свою жертву и сбивал её грудью; курица катилась кувырком, а он, проскочив вперёд, резко разворачивался, хватал её за шею и резко встряхивал. Курочка, целенькая, лежала на земле, а рядом сидел гордый Джеральд, дожидаясь хозяина. После того, как я перекинул бабе Кате пару кур в огород и объяснил, что платить за них не буду, забор они починили. Правда, за одну курицу всё же я заплатил: Джери догнал её на улице. Но как он был оскорблён, когда он сидел рядом с честно добытой дичью, а вместо заслуженной похвалы на него вдруг напала с руганью баба Катя!

Пытаться его запереть во дворе было безнадёжно. Он, как торпеда, проходил сетку "рабица", перепрыгивал через штакетник, делал подкопы. Я мог убить два часа, чтоб заделать все его дыры, а через пятнадцать минут он опять бегал по улице с гордо торчащим хвостом, гонял кошек, купался в соседнем пруду, играл с мальчишками. Однажды вечером он запропал. Я пошёл искать его. Джери, печальный, висел на тёщиной калитке, застряв между двумя штакетинами.

Он был твёрдо уверен, что земля принадлежит ему, а кошки должны сидеть на дереве. Когда он видел кота, он шёл на него в атаку. Если это был матёрый кот, он пытался отбиться. Джери наскакивал на него и лаял, а кот отвешивал оплеухи справа, слева, но каждый раз Джерька успевал отскочить. Ну вылитый Таманцев из "В августе 44-го", качает маятник и идёт на немецкого агента. После нескольких промахов нервы у кота сдавали, и он бросался бежать. Тут Джери делал рывок и хватал кота за кончик хвоста. А дальше было незабываемое зрелище! Это был настоящий тодес: Джерька крутится, а вокруг него с хриплым мявом летает котяра. Раз он ухватил кота, когда тот уже перепрыгнул через штакетник, но хвост был ещё с этой стороны. Джери тащит его за хвост, а котяра орёт, потому что не может пролезть: он упирается задницей в штакетины. Причём это было во дворе этого кота. Я побежал их разнимать, пока не вышла хозяйка, но Джерька с довольной мордой и с клоком шерсти в зубах уже бежал мне навстречу. Потом встречаю хозяйку кота, она мне и говорит:

- Мне так нравится ваша собачка, она такая умная!

Ага. И остроумная. Любимое развлечение у него было: когда наш младшенький, Мишка, выскакивал утром в сад, в туалет, - стащить у него тапочек и удирать по свежепосаженным грядкам. И, что характерно, если у мальчишек носки лежали на месте, он их не трогал. Если валялись на полу - ищи их потом где-нибудь в смородине.

С такой собачкой скучно жить невозможно. Даже вынести мусор - уже приключение. Подъезжает мусоровоз, я беру ведро и осторожно, чтоб этот змей не проскочил, открываю дверь. Но тут эта торпеда шибает меня по ногам и вылетает на улицу. О боже! У дома напротив сидит рыжий кот! Я готовлюсь ловить и тащить, но Джерька никакого внимания на кота не обращает: он подбегает к столбику, задирает ножку и оставляет послание своим многочисленным друзьям и недругам. Кот тоже не обращает внимания на маленькую собачку. Я думаю всё же, кот соседский, может, он с ним не воюет, и иду с ведром к машине. Но тут Джерька делает прыжок, кот запоздало дёргается, и вот он уже летает вокруг Джерьки, пузом кверху, с лапками на груди, с хриплым тоскливым мявом на каждом кругу чиркая головой об лужу, а над ними стоит совершенно охреневшая хозяйка и орёт:

- ***** *** ****! Моего кота! У меня во дворе! Вот так собачка!

И тут жена принесла котёнка. Ну да, это ж моя жена. Она твёрдо уверена, что я могу справиться с любой проблемой, которую она создаст.

У них на рынке кошка окатилась под павильоном. А тут пошёл ливень, всё залило, и кошка стала перетаскивать котят на сухое место. Маленькая кошечка выползла из щели, и жена взяла её на руки, чтоб согреть, пока у кошки дойдёт и до неё очередь. Но кошка своё дело знала: раз котёнок попал в хорошие руки, нечего его забирать обратно.

Джеральд был в восторге: вот это хозяйка, прям домой котёнка принесла! Сын внёс свой вклад: окрестил её Катькой, в честь своей классной. А мне надо было решить загадку про волка, козу и капусту.

Кормили Катьку ещё молочком из пипетки, а поселили её в тумбочке швейной машинки. Джерька время от времени подходил к тумбочке, нюхал ноздрёй в замочную скважину, делал стойку: поджимал переднюю лапу, и трясся от выброса адреналина в кровь. Я боялся, что у бедного пса будет инфаркт. Временами я доставал Катьку из тумбочки и держал в ладонях, закрыв, как решёткой, пальцами. Джери нюхал её, подскуливал и мелко клацал зубами, а я ему внушал:

- Джери, это Катя, это наша кошка, её нельзя кусать.

Дня через три-четыре я выпустил Катьку на пол; Джерька ходил за ней, ушки на макушке, тыкал в неё носом, но не обижал. Катька подрастала, и Джерька её удочерил. Он воспитывал её на свой собачий манер: гонял её по комнате, Катька стрелой неслась от него в щель за холодильником, куда он не мог пролезть. Потом выскакивала, и Джерька от неё удирал. Он научил её бегать за нами, когда мы куда-то шли. Иногда Катька на него охотилась: когда Джерька бежал по тропинке в саду, из-за куста вылетала Катька и прыгала ему на голову. Он не забывал и про хорошие манеры. Когда им накладывали поесть, Джерька обычно подходил неспеша, как и положено джентльмену, и если Катька сразу кидалась к плошке, он на неё рыкал. Катька сразу падала на спину и зажмуривалась. Джерька делал круг по кухне, чтоб поостыть, подходил к Катьке и лизал её в бок:

- Ладно, мол, пошли! Кошка ты и есть.

Временами он принимался её вылизывать, чтоб избавить от ненавистного кошачьего духа, но увы!

Джери ходил со мной и в магазин, и ездил по делам в город, и ходил в походы с классом сына. На втором году жизни он превратился в довольно крупного, вечно чумазого фоксяру. Стоило его помыть, как он тут же бежал на грядку с морковкой и валялся на ней спиной, пока опять не становился маскировочного цвета, как и положено охотнику.

Как-то в октябре я взял его на участок работ, на берег моря. От станции мы с Сергеем шли напрямик через большой луг и мирно беседовали, пока не услышали сзади какой-то шум. Джерька нашёл дичь и гнал её на хозяина: впереди нёсся молодой бычок, подняв хвост трубой и взбрыкивая, за ним с лаем летел Джерька, не давая ему никуда свернуть, а следом, вопя и подпрыгивая через кочки, неслась толстая хозяйка. Догнав бычка до нас, Джери посчитал свою часть работы выполненной, и побежал рядом с нами.

- Такую собаку привязывать надо!, - завопила хозяйка.

- Зачем? Это бычка привязывать надо, чтоб не убежал. А собака никуда не денется.

На участке жили две дворняги и кошка. Все они прозябали в скуке и тоске. Но стоило появиться Джерьке, и жизнь забила ключом: через несколько секунд после его прибытия кошка уже сидела под вагончиком, где он не мог её достать, и до конца дня оттуда не показывалась. Дворняги вместе с ним носились по очереди друг за другом. Потом Джерька побежал с ними к морю, поплавал минут пять в ледяной воде, вылез, отряхнулся и принялся опять гонять их для согреву. То он загонял тракториста на трактор (а нечего шланговать, работать надо), то, учуяв своим длинным носом, чем пахнет, налаживал дружбу с поваром, то проверял, как у нас идёт работа, навещал кошку под вагончиком - в общем, непонятно, как при таком количестве дел для собаки эти дворняги вообще ухитрялись поспать.

В нашем районе на каждом квартале у собак была своя стая со строгой иерархией, и с чужаками они дрались, но Джери свободно бегал в радиусе километра. Все окрестные собаки или были его друзьями, или удирали при его появлении. Джери забирался всё дальше, стал провожать нас за переезд к остановке автобуса (прогнать его было невозможно), и однажды пропал. Я расспрашивал людей в округе, особенно собачников, которые всегда обратят внимание на собаку, торговок на минирынке. Я проследил его путь до следующей остановки у железнодорожной станции, дальше его никто не видел. На объявления никто не откликнулся.

Здесь с фоксами охотятся, возможно, его украл какой-нибудь охотник и увёз из города.

С тех пор прошло семнадцать лет, но я помню маленькую, но отважную и благородную собачку, которая была членом нашей семьи.

Не лепо ли ны бяшетъ, братие…

Тьфу, блин! Я говорю, не хотите ли, друзья, послушать про поход князя Игоря на половцев? Дело в том, что я имею привычку читать книги, о которых все и так вроде знают понаслышке, но никто не читает. А когда читаешь, чаще всего эта «наслышка», ну, не соответствует. Вот и решил я: чего добру пропадать?!  Всего-то дел: забью новый тег «ликбез», да и буду вам рассказывать вкратце, в чём прикол. Начали.

Отношения русских с половцами были такие же, как у русских князей меж собой: они дрались, мирились, грабили и резали друг друга, заключали временные союзы, чтоб вместе напасть на кого-то, и всё это без шовинизма. Но за год до похода Игоря, летом 1184 года, киевский князь Святослав собрал вместе с соседними князьями войско и напал на половцев, очень неплохо их пограбив. Игорь же к походу опоздал из-за гололедицы. 8(

 Половцы притихли, зализывая раны, а Святослав планировал с той же компанией следующим летом повторить поход.

Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй. Игорь решил опередить их и добыть себе «честь и славу» (прошу учесть, что в те времена эти слова имели совсем другое, я бы сказал материальное, значение и отражали количество награбленного барахла) и сговорился по-родственному сходить на половцев с сыном, племянником и братцем. В конце апреля они вышли, к 1 мая дошли до Донца, там ещё два дня ждали братца буй-тур (бешеного быка) Всеволода и там же приключилось солнечное затмение, что было дурным знаком. Вообще-то затмение было и у половцев, но нам это не касаемо. Зато разведка донесла, что половцы, видимо, после прошлогоднего, повысившие бдительность, узнали про войско и все драпанули вглубь степи. Игорь сказал:

- Братие, мы конечно, лопухнулись, но если без боя пойдём назад, над нами вся Русь смеяться будет, а для людей нашей профессии это последнее дело. Пойдём вперёд, может, хоть с кем повоюем…

И понеслись они, как стрелы, над степью, и захватили много девок половецких, а также злата и дорогого тряпья типа бархата; до того затарились, что красными половецкими епанчами болотины застилали, чтоб коням копыта не пачкать. Эту версию, видимо, потом Игорь озвучил, хотя никто этой «славы» не видел. Но не он один уцелел, и был в летописи слушок, что наткнулись они на холме на половецкие вежи (юрты), а в вежах было вина – немеряно. И больше ничего, даже закуси. Сожрали всё. Естественно, и какой же русский думает о том, что будет наутро. А наутро они проснулись, окружённые половецкими полками. И эти садюги не то что похмелиться – к воде их трое суток не подпускали. Кто не погиб, рабом стал; человек пятнадцать русичей только прорвались к воде и потом дошли до дома, Игоря с сыном в плен взяли, Всеволод с племянником погибли. Половцы, видимо не понёсшие значительных потерь, тут же пошли – нет, не на Русь, а на те княжества, князья которых на них напали; часть городов взяли, а где не взяли, там окрестные сёла пожгли, и наложили контрибуцию: «по беле со двора» (возможно, имелась в виду не белка, а белый горностай). По Руси вдовий плач пошёл:

- Ой, да не видать нам теперь милых лад, не звенеть серебром да златом!

На что Святослав сказал:

- Эти два сокола ясных испортили нам весь бизнес, сорвали летнюю компанию, а теперь я должен их выручать? Нетушки!

Тут автор «Слова» плачет, как Ярославна на крепостной стене:

- Эх, был бы старый Владимир, он бы не отсиживался в Киеве!, - и дальше – всех князей по описи, с перечислением, кто кого и когда рубил и резал, и с укором:

- Вот пошли бы все вместе на половцев, вот бы мы зажили: девки ихние продавались бы по ногате, а рабы – по резани на круг!   (ногата=1.5резани=1/20гривны)

Но, увы! Князья предпочли не ходить далеко, а заниматься привычным бизнесом: сначала князь А. нападает на соседа, князя Б. и грабит его подданных, потом князь Б. в отместку грабит подданных князя А. Все довольны, все смеются. Кроме подданных.

Игорь, подкупив половчанина, бежал и добрался до дома. Оказывается, только этого всем для счастья и не хватало:

«Солнце светит на небе – Игорь-князь в Русской земле. Страны рады, города веселы.»

Не могу пройти мимо предисловия с послесловием: они занимают столько же, сколько подлинник «Слова» и написаны для того, чтоб мы всё правильно поняли.

«Слово» - это единственная и к тому же лучшая поэма той эпохи, дошедшая до нас, и даже Карл Маркс в письме к Энгельсу на вопрос последнего, - Как жена, как детишки?, - ответил: - «Суть поэмы – призыв русских князей к единению как раз перед нашествием… монгольских полчищ».

Осталось только вспомнить, что в заваруху с монголами русские влипли, не захотев им выдать лучших друзей – половцев. Да ещё по привычке перерезав монгольских послов.

Шуточки

Что у меня общего с Карлсоном - так я тоже всегда любил поиграть в привидения.

На первом курсе нас поселили в дачном посёлке, по 10 человек в дачках. В даче три комнаты, и, конечно, в нашей подобрались три … ну, в общем, я, Шурик и Вовка. Стоило нам зайти в соседнюю комнату, как ребята смотрели на нас с подозрением: что мы на этот раз задумали? То в карты играли на желания: мне пришлось выкурить беломорину через ноздрю (попробуйте!), Шурику досталось попроще - он тоже выкурил беломорину, но сидя голой, пардон, жопой, в сугробе, в Вовке пришлось поцеловать Пашку. Ага, вы Пашку не видели! На его длинном носу висели очки; подбородка у него не было, его заменял кадык, а там, где у всех грудь, у него была вмятина, как от футбольного мяча. Мелкий Вовка по кошачьи подкрался к нему, подпрыгнул, обхватил за шею и прильнул! К нашему восторгу, Пашка не удержался, и они рухнули на койку. Когда мы выходили, зардевшийся Пашка смущённо поправлял очки.

Мы нередко пропускали лекции: дорога в один конец занимала полтора часа, а спать хотелось, но Пашка ходил всегда. Естественно, что при таких талантах он вскоре стал козлом отпущения, как это всегда бывает в маленьких группах.

Потом в нашем посёлке завелась аспирантская жена.

Придётся мне сделать отступление, о Теофил, и рассказать тебе, что это такое - аспирантская жена.

Представь себе, покинул парень родной Запедрищенск и поступил в Ленинградский горный институт. И вот, дело к диплому, а ему очень не хоцца покидать центр мировой культуры город на Неве и отправляться в такие места, что и Запедрищенск покажется центром мировой культуры. А чтоб примазаться в Питере, ему нужно: а) красный диплом и б) питерская прописка. И на ком только они не женились, чтоб эту прописку получить, не приведи господи! И вот эти не приведи господи периодически заныривали в общагу и такого там жару давали, что крыша подпрыгивала.

В посёлке нас жило всего десять дачек, так что вскоре, когда она затрахала всех желающих, ей намекнули, мол, не пора ли к семейному очагу. Она исчезла, но вскоре стал пропадать Пашка. Ну да, оказывается, у них пошли лямуры, ведь только он мог понять её тонкую душу, и они тайно (!!!) встречались.

Ну не могли мы бросить друга в беде! Возвращался он поздно, и с недосыпу мог, чего доброго, пропустить лекцию по истории КПСС. Я не помню, был ли тогда уже переведён "Карлсон", но идея курощать Пашку привидением была точно моя. По плану всё должно было произойти так:

Когда Пашка задремлет, дверь в их комнату ме-е-дленно со скрипом растворится, и в неё ме-е-дленно войдёт приведение, то есть я. Я весь буду в белой простыни, а на груди у меня будет светиться кровавое пятно. Пятно светилось от фонарика, который я засунул под красный свитер. В этот момент непонятно откуда должен был раздаться заунывный вой. Выть должен был Вовка, который заранее забрался под пашкину кровать.

И вот мы ждём. Уж полночь близится, Вовка устал лежать на полу и постелил себе там матрас. И заснул, зараза! Наконец Пашка пришёл; мы выждали, пока он задремлет, и я вхожу. Пашка подскочил на кровати, две босые ступни стукнули о пол, он напялил очки и с жуткой скоростью принялся их протирать круговыми движениями своего сопливчика. Тут проснулся Вовка, и из-под кровати раздалось лошадиное ржание!

Пашка грязно выругался, а Вовка потащился с матрацем спать на кровать.

Потом была шутка, к которой Пашка был косвенно причастен, хоть и не участвовал. Как-то по пьяни он рассказал, что только он спас бедную девушку от гибели. Видно, что-то навеяло, и однажды, когда у нас в комнате человека четыре резались в карты, а я что-то читал, меня посетило видение, и я тут же им поделился. Дача отапливалась котелком, и в бак на чердаке временами приходилось доливать воду. Для этого в кладовочке, где стоял таз с умывальником, в потолке был люк, а под ним - стремянка. И вот, я говорю парням:

- Представьте себе вы лезете с ведром воды в руке на чердак. При этом смотришь вниз, на ступеньки, и с лестницы толкаешь свободной рукой люк вверх, чтоб он распахнулся. Но люк, прежде чем стукнуть о настил чердака, обо что-то задевает. Ты поднимаешь глаза и видишь ноги, которые качаются над люком.

Эти идиоты как-то неуверенно заржали. Потом столпились все у кладовки и смотрят на люк:

- Правда, что ли?

- Нет, конечно, это я только что придумал!

Но они всё равно стоят и смотрят. Потом кто-то смелый берёт швабру и толкает люк.

- Гы-ы, ничего нет!

- Конечно, нет. Закрывай теперь.

Но закрывать никто не хочет. А с чердака тянет холодом. Потом Шурик, самый смелый, полез по лестнице; наверху, стараясь не заглядывать на чердак, потянулся за люком, но на пол пути дёрнулся, оступился, упал в тазик с грязной водой на табуретке под умывальником и вместе с ним вывалился в коридор. Теперь уж никто не хотел лезть. Хорошо, от шума проснулся Стёпа; он не знал нашей страшной истории, поэтому обгавкал нас, закрыл люк, и все пошли спать.

Жертвой нашей следующей шутки опять стал Пашка. Началось всё как обычно. Часов в двенадцать ночи, когда все нормальные люди спали, мне опять пришла идея.

К тому времени мы уже знали, что последняя электричка, на которой можно успеть на первую пару, отходит в 7.36, а успеть на неё можно, если встанешь в 7.30, оденешься, и, не умываясь, рванёшь стометровку до перрона. Тогда успеваешь ввалиться в тамбур вагона, и за спиной хлопают двери. И вот, мы переводим все часы в даче на 7.25, даже часы на руке у спящего Стёпы, а одни с правильным временем прячем в стол, и поднимаем гвалт:

- Парни, опять проспали!

Ребята, которые поспали от силы час-полтора, только и смогли, что приподнять головы и сказать, что поедут на вторую пару. Но тут вскакивает и одевается Пашка. Мы, в трусах и тапочках, накидываем сверху пальто, выскакиваем и прячемся за углом дачи.

Черезь минуту выскакивает Пашка: "очки сверкают, взор ужасен, он весь, как божия гроза", и, "бразды пушистые взрывая" (цитировать так цитировать!) несётся он быстрей трамвая.

Не успели мы заснуть, как Пашка вернулся с пустынного перрона и заглянул к нам перед сном сказать "спокойной ночи".

Вроде бы и всё, но у этой истории случилось продолжение. Слух о ней пошёл, и буровики из соседней дачки решили повторить нашу хохму. У них был свой козёл отпущения, и тоже Пашка, только наш был тощий, а ихний - толстый. Пашки между собой сдружились, потому что частенько, едучи в электричке с занятий домой, они садились рядом и жаловались друг другу, какие все сволочи и гады. И вот, они тоже устроили ночью подъём, но ихнему Пашке повезло больше: он прибежал на перрон как раз, когда подошла последняя электричка на Питер. Ввалившись в вагон, он, как всегда, тут же заснул. На вокзале вышел и долго ждал троллейбуса. И тут вдруг стал понимать, что что-то не так: улицы утром, в час пик, должны быть забиты, а тут - никого. Тут он глянул на вокзальные часы и пошёл спать на скамеечку в зале ожидания. Он рассказывал нашему Пашке про свои беды, когда они опять вместе ехали с занятий, а в конце сказал:

- Единственное, что меня утешает, это то, что какой-то идиот бегал на электричку раньше меня.

Пашка не стал рассказывать, что этим идиотом был он, но обиды не простил.

Ну да.
Однажды вы сидели на кухне и рассказывали жене что-то ну очень интересное. Пока не заметили, что она уже три минуты как вышла. И вы решили завести блог. Чтоб хоть кто-то вас услышал!!!  Вы заведёте кучу друзей, они будут любить и понимать вас, они будут ловить каждое ваше слово и писать в комментах:
- Вай, какой ты умный (или: какая ты красивая)! Напиши ещё!
Сначала вы заводите блог не там, где надо. И потом - тоже не там, где надо. Потому что в каждой сети своя специфика, и тут вам не нравится. Но наконец, вы найдёте свою сеть. А остальные странички будут висеть на вашей совести, как брошенные дети , и только девочки с порносайтов будут заходить на них и предлагать вам любовь и дружбу.
Но вот ВАШ блог! Вы сочиняете первый пост:
- Эй, братва, все сюда! Вот он я, пришёл!, - а в ответ тишина. - Ау-у! Лю-у-ди!
Ощущение, как у того рыбака, что пол дня просидел у озера, где нет рыбы. Вы пытаетесь найти себе друзей, но как их найдёшь среди тысяч чуждых? В комментах рейтинговых блогов. Просмотришь сотни три, найдёшь одного - двух адекватных. А если громко заявишь о себе - тебя человека три найдут. Ещё кнопочка есть: случайный блог. Если долго мучиться... получилось!
Первая фаза. У вас тридцать-сорок друзей, вам их интересно читать, им - взаимно. Вы все друг друга знаете, у вас родство душ и вы беседуете, как на кухне за бутылочкой. Но число френдов растёт, всё время попадаются интересные люди, уже невозможно всех читать - не сидеть же здесь сутками! Заводим группы, и на второй - третьей сотне френдов блог переползает во вторую фазу.
Теперь у вас не дружеская компания, а светский приём. Гостеприимная хозяйка (-ин) ходит между гостями, раскланивается:
- Ах, как у Вас чудесно - интересно - замечательно!
- Благодарю Вас, я рада, что Вам понравилось!
И каждый должен почувствовать, что хозяйка ЕМУ уделила внимание. Старые друзья ещё здесь, но разве тут пообщаешься! А френдлента всё длиннее, и вот - у вас “тысячный” блог.
Теперь ваш блог похож на деревенскую свадьбу. Вы написали пост и сидите, как невеста, а в комментах - вся деревня! Они произносят в вашу честь тосты, кушают, бухают, танцуют - в общем, хорошо проводят время. Но это не финал.
Ваш блог - всё та же деревенская свадьба, но в заключительной фазе. В комментах про вас уже все забыли. Ор стоит - не разобрать. Сразу за снулыми родителями встал колхозный главбух и уже пять минут стучит вилкой по бокалу, пытаясь привлечь внимание: он хочет произнести гениальный тост с выдержками из годового отчёта. Но рядом одноногий конюх Петрович орёт:
- Выпьем за Рордину, выпьем за Сталина!
Анемичный учитель физики заплетающимся языком рассказывает дородной агрономше про глобальное потепление, мечтая пощупать её за коленку, а та ждёт, когда же он этим займётся. Зато доярка Маня в конце стола радостно верещит: её хватают за здесь сразу два тракториста. Какая-то сволочь наблевала под столом, в зале - танцы вперемешку с мордобоем. И никто не заметил, что вы выключили комп и ушли на кухню.
Хоть с женой пообщаться!

Что общего между нами и утятами?

У утят есть одна странность: первого, кого они увидели, вылупившись из яйца, они принимают за маму. И потом топают за ним цепочкой, будь то утка, кошка или трактор.

Но-но, без рук! Вы ещё мне скажите, что вы венец природы.

Не хотите об утятах, вспомним другую историю.

Школьные каникулы я проводил у бабушки, на окраине южного города. У нас там подобралась компания подростков, мы вместе ходили купаться на речку, устраивали набеги на совхозный сад, в общем, оттягивались по полной, а по вечерам забирались на стог сена, смотрели в небо, полное ярких южных звёзд, разговаривали и пытались загадать желание, пока падает звезда. А потом компания как-то рассыпалась на парочки, и мы - как там у Джеймса Ганна? - мы сидели на крылечке, держались за руки и делали то, что позволит девушка. Наши подружки, босоногие девчонки с веснушками на носу, с выгоревшими на южном солнце русыми волосами, бегали в простеньких ситцевых платьицах, и знать не знали ни о какой косметике.

Мы потом их забыли, мы любили других... Нет, не забыли, где-то на донышке души их образ остался навсегда.

Не хотите о девчонках? У меня историй много.

Работал я тут на старости лет в одной шараге, проводили инженерно-геологические изыскания под строительство. Было мне лет на тридцать и килограмм на десять больше, чем хотелось бы. И вот директриса на разнарядке посылает нас в С., курортный городок у моря. Дама одна там строиться собралась, но просила подождать, пока её газон не подсохнет после дождей, чтоб мы его своим ЗИЛом не очень перемесили - так что езжайте, пока опять не задождило.

- Ну, - думаю, - знаю я этих дам. Будет гнуть пальцы, гундеть под руку да пытаться поразить воображение своим баблом - что и почём она купила.

Поехали. Участок в самом центре, и немаленький. Сигналим у ворот, из дома выбегает хозяйка. Не знаю, успела ли она умыться, но не накрасилась точно. Я глянул - и погиб.

К воротам бежала девчонка моей юности: босиком, загорелая, в простеньком халатике, с русыми, будто выгоревшими на солнце волосами. Ну да, лет на десять старше, но - она. Я не знаю, как я сумел сразу и работать, и петь ей соловьём. Но через десять минут она уже забыла о своём муже-нефтянике.

Наш бурный роман продолжался, пока мы не закончили работу, а потом мы расстались. А что делать?!

Так вот, если хотите завоевать сердце избранника (или избранницы), узнайте, как выглядели его девчонки (или мальчишки, соответственно), и прикиньтесь под них.

И он пойдёт за вами, как утёнок за трактором!

Вовка Шубин

Ибо даже погибшее, но уцелевшее в памяти – не мертво.

Лев Гумилёв

С Вовкой Шубиным мы проработали почти весь сезон вдвоём; а сезон вдвоём в лесу - это что-то да значит. Вот он, Вовка:

С веслом стоит у лодки, а на лодке лежит Жанка, Умная(!) студентка.

А Вовка - чо? Вовка вырос в деревне Турдеевке под Архангельском, там у них была судоразборка, а выше по течению Двины - Архбум, и там, и там ртуть, а кроме - и диоксины, и чёрт знает что ещё, потому у Вовки молочные четыре зуба снизу спереди как выпали, так больше и не выросли. А вставить он их не мог, потому что в городе ему было не до того.

Фото это на второй год, на Кепиной, а в первый мы с ним сплавлялись по Пачуге и Светлой.

Речки там интересные. Район сложен известняками, которые на водоразделах перекрыты слоем суглинков. Ручьи текут, пока не промоют суглинки, а тогда уходят под землю, ибо карбонатные породы для воды проницаемы. Часть этой воды выходит в родниках, в бортах долин рек, сливается в протоки и впадает в реки, а часть так и идёт под землёй в море. Долины рек прямые, как по линейке прочерчены: видимо, заложены по разломам или по зонам трещиноватости. Там же, видимо, идёт и основной подземный сток, и там, где свод между подземной и наземной рекой обрушился, тянутся узкие озёра глубиной метров сорок. Вода в реках и озёрах до того чиста, что на глубине двенадцати метров я видел поплавки сетки. Когда плывёшь по озеру, дух захватывает: ты висишь над бездной. А сверху, с борта долины или с вертолёта озёра малахитового цвета.

Красивая речка Светлая, только один в ней минус: рыбы почему-то нет вообще, даже мальков. А кушать хотелось. Мы уже дней десять как сидели на одних кашах: день - рис с тушёнкой, другой - гречка с тушёнкой, третий - перловка с тушёнкой, а четвёртый - манка просто так. В туалет ходили - как зубную пасту выдавливали. После манки вообще никак. Продукты мы не заказывали, потому что заканчивали участок и удобнее было заказать их на новый участок, при переброске.

Так что, когда пришло время сплавляться на новый лагерь, я решил сделать сплав подлиннее, но стать лагерем там, где в реке водились здоровенные хариусы.

Скатившись в Пачугу, мы проплыли вдоль болота, что тянулось по левому берегу, и перед прижимом, где слева к реке подходил холм, поднялись метров сто по протоке и разбили лагерь у подножья холма. Протока эта собиралась из родников под бортом долины, и была не маленькая: метра два в глубину и шириной метра четыре. Вода в ней была ледяная, и по ночам от неё так тянуло холодом, что мы в палатке мёрзли - это летом!

Родник на Пачуге

На следующий день мы, естественно, устроили выходной и поплыли ловит рыбу. В чистой воде, в ямах, распустив сиреневые спинные плавники, стояли красавцы-хариусы, их можно было пересчитать. Но клевать они не собирались. Мы испробовали всё, что только могли придумать: бесполезно. Только на одну мою маленькую блесну-вертушку с красными пятнышками они хоть как-то реагировали: стоило ей опуститься в воду, как из глубины поднимался хариус; он всплывал, как подводная лодка, не шевеля плавниками, потом бил по блесне носом и уходил на глубину.

Что делать? Ставить сетку - здесь неудобно, да и результат: попадутся один-два за сутки, и всё.

Но, в конце концов, кто из нас умнее?! Я должен их поймать.

Тогда только появились "экранчики" - это такие мини-сеточки примерно метр на метр размером, не из ниток, а из лески. У меня была прошлогодняя леска 0.3, и я в свободное время уже вывязал приличный кусок. Мы вернулись домой, и я уселся в палатке довязывать экран. Шубин ходит и бурчит:

- Опять Кубраков какую-то афёру затевает.

Он у меня - конструктивная оппозиция. Когда-то Вовка был участковым под Архангельском. Об ту пору там на стройке работали болгары, и наши дамы, привлечённые их носами с горбинкой, слишком часто стали посещать их общагу. И вот однажды ночью милиция устроила облаву. Девки сыпались из окон, но вокруг стояло оцепление. Шубин за общагой задержал миловидную женщину. Она плакала. Потом сказала:

- Вот так по глупости сломала себе жизнь. Муж - офицер, месяц как в командировке...

- Иди уж!

Баба драпанула в темноту.

А кончилась его карьера так. У него был приятель. Однажды тот пришёл к своему деду, попросил у него дрель. Дед говорит:

- Иди, возьми в диване.

Внучек открыл диван и обнаружил там, кроме дрели, пять тысяч рублей в газетке. С этими деньгами он пришёл к Вовке:

- Я у деда деньги нашёл. Давай вместе пропьём! Мне - три, тебе - две.

Деньги они пропили. А тут и дед обнаружил пропажу и заявил на внучка. Вовке на суде надо было всего-то сказать, что он не знал, что друг у деда деньги украл, однако он сознался и отбарабанил три года на зоне.

Экранчик я довязал часа за два; получился квадрат стороной метр двадцать; сверху и снизу я закрепил его на два прута. На верхний прут надел два поплавка от сетки и привязал за середину длинным капроновым шнуром, а снизу привязал к углам два мешочка с камнями. Снасть готова!

Мы выгребаем на реку; Шуба бурчит. Походим потихоньку к ближней яме, где стоят хариуза. Вовка придерживает лодку за куст, а я опускаю экранчик так, чтоб он перегородил яму и закрепляю его шнуром за ветку куста над берегом. Потом мы тихо отваливаем, я говорю Вовке, чтоб грёб вверх. Зайдя под другим берегом метров на десять выше ямы, мы разворачиваемся, и с воплями и ударами вёсел несёмся на яму. Хариуза шарахаются вниз, но два торчат в сети. Я быстро поднимаю экранчик, вытряхиваю рыбины в лодку и опускаю экранчик назад. Тут мы опять отходим к другому берегу и идём вниз, а потом гоним стаю вверх, и так - пока все семь рыбин не лежат на дне лодки. Потом мы сплавляемся к следующей яме и повторяем.

Вечером на печке, на здоровенном противне, который мы прихватили на избе по дороге, у нас жарятся шесть полуметровых хариусов. Морды у нас довольные, как у кота в тот момент, когда сметану он уже сожрал, но его ещё не выдрали.

Занимались мы пятидесятитысячной съёмкой. Сие означает, что по результатам работ мы построим комплект геологических карт масштаба 1:50000. И что на каждый сантиметр карты, то есть через каждые полкилометра, у нас должна быть точка наблюдения. И расхожий стереотип о геологе, который идёт в дальние маршруты с рюкзаком и молотком, здесь не годится. Нормальный маршрут на "пятидесятке" составлял шесть-семь километров. По тяжёлой архангельской тайге это часа два-три хода. А остальное время? Ну, не считая, что в маршруте ты не просто идёшь, а привязываешься по карте и аэрофотоснимку, наносишь на них точки, держишь азимут и считаешь шаги, да ещё и непрерывно вертишь головой, как лётчик-истребитель в бою - наблюдаешь за рельефом, растительностью, высматриваешь обнажения пород, основная работа приходилась на точки наблюдения. На каждой - а это двенадцать-пятнадцать точек, - надо выкопать шурф или расчистку, опробовать, зарисовать, описать.

Хорошо, когда с утра тебя не будит будильник, нет нужды бежать к 8.00 на работу. С утра я не люблю суетиться. Встаём, Володя разводит костёр, кашеварит, я смотрю карту, снимки, намечаю маршрут. На карту надо смотреть при каждой возможности; это окупится. Поели, навьючиваемся в маршрут. Болотные сапоги, зелёная куртка и брюки - наша постоянная одежда. Кто бы объяснил, почему у нашей спецодежды мотня брюк всегда была между колен, и чтоб в них ходить, приходилось их два раза обматывать вокруг ремня. Ну почему нельзя было их шить по нормальной выкройке?

На ремне у меня висит нож, вешаю на пояс патронташ, потом - полевую сумку. Не люблю носить её на плече - мешает, падает, а так - висит сзади. В сумке, кроме карт, снимков и полевой книжки - компас, этикетки для проб, карандаши, ветровые спички (НЗ), на них намотана удочка, капельница из-под нафтизина с соляной кислотой - капать на камни, пузырёк Дэты. У нормального геолога к карандашу всегда привязана на нитке резинка. Потому что в инструкции записано: в документации запрещается стирать записи, только зачёркивать. Такие инструкции сочиняют мизантропы, априори уверенные, что средь геологов - одни мерзавцы.

На плече ружьё, в руке - геологический молоток с длинной ручкой. Ручку молотку я делаю сам, длиной 75 см, размеченную через пять сантиметров.

Володя собирает в рюкзак наш обед: банку тушёнки, пол булки хлеба, в котелке из консервной банки из-под компота - сахар и чай в мешочках для проб. Бутылки под пробы воды, мешочки под пробы грунта. Из рюкзака торчит ручка лопаты. Лопата у нас собственной конструкции: у совковой отрезаем углы, как у штыковой, ей хорошо и копать, и выбрасывать землю, и укороченная ручка - чтоб не цепляться за деревья и удобнее было в шурфе развернуться.

Вообще, инструмент у нас ещё тот. На весь Союз выпускался один вид топоров - "плотницкие". Ни колоть, ни рубить ими не удобно, а пила - знаменитая двуручная, прозванная "дружба-два"; чтоб она пилила, её ещё надо заточить и развести. Ножовки тоже шваль, лучковых вовсе нет. Шубин виртуоз: насобачился пилить двуручкой в одиночку, и на моё предложение напилить дров вдвоём неизменно отвечает:

- Ты своими картами занимайся!

Ходили мы оба хорошо, но Вовка умел быстро копать: это только кажется, что копать - дурацкая работа, это тоже надо уметь. Идём по долине, борта крутые, вверх лезешь - за деревья хватаешься. На точке я осматриваю склон: нам надо вскрыть коренные породы; сверху они покрыты чехлом рыхлых отложений. Этот чехол сползает со склона не весь сразу, а участками, "скибками", поэтому где-то его может быть метра два, а где-то и двадцать сантиметров. Я выбираю так, чтобы копать поменьше. Пока Володя копает, я начинаю писать: привязка, описание рельефа по ходу и на точке; за это время он уже что-то вырыл, и я начинаю зарисовку и описание канавы. Когда он заканчивает копать, и у меня почти всё готово, оставалось только отобрать и записать пробы. А если надо, уже и чаёк поспевал. Так что наш дуэт молодых обставлял не числом, а уменьем.

Работы с этого лагеря не больше, чем на неделю, и будем перебрасываться на Падун. Где делать площадку для вертолёта? По нашу сторону протоки места маловато: рядом залесённый холм, а если с той стороны - её ведь не перейдёшь, придётся оставлять лодку, в последний момент перевозить на ней палатку и всё, что обычно убираем только при подлёте вертолёта, а потом лодку спускать и тащить? Я решил площадку сделать с нашей стороны. Втыкаю белые флажки на болоте, рядом складываем вещи. Вертолёт может нормально сесть на болоте за протокой, а потом над землёй в режиме воздушной подушки подлететь к нам. Раз мы так ехали на нём, как на трамвае, чуть не километр. Плохо я думал о наших асах.

Дня через три из-за леса, со стороны базы выныривает Ми-2. "Двойка" проскакивает чуть вперёд, разворачивается на месте. Накреняется вперёд и влево и сухим листом падает на площадку. Из вертолёта выскакивает человек с вещами.

Прилетел Костя - плотный, как большинство лётчиков, лысоватый мужик лет за сорок. Взлетать ему против ветра надо в сторону холма - слишком близко, не наберёт высоты. Болото продолжается за холмом по другую сторону реки, но вдоль русла - полоса высоких деревьев. И тут Костя выдаёт. Вертушка опускает морду к земле, и, чуть не цепляясь за ерник, разгоняется в сторону реки; она несётся прямо на деревья, но скорости для взлёта всё равно мало. Прямо перед деревьями Костя дёргает штурвал на себя, вертолёт подпрыгивает, перескакивает через деревья и опускается, но уже за рекой, и разгоняется над болотом.

К нам прилетел Володя. Первое, что он нам сказал - в вертолёте, кроме него, сидела Томка из бухгалтерии, летала на базу выдавать зарплату. Когда Костя спикировал, она так заверещала - точно, обоссалась!

- Ничего, - говорю, - если при посадке не обоссалась, так при взлёте обосралась точно.

Раз полетел я с этими орлами, ещё на Ми-4, забирать вещи, оставленные на лагере - не смогли всё увезти одним рейсом. Погода была хорошая, ветер попутный, они забрались наверно на километр вместо обычных пятиста метров. Летим; лагерь уже близко, а высота большая. Ну, думаю, сейчас как начнут круги накручивать, пока высоту сбросят. Если человек после полутора месяцев в тайге накануне вылетел в деревню и отметил это событие питьевым спиртом, ему лишние маневры вертолёта противопоказаны. Смотрю в окошко на лагерь; и тут - тишина! То есть мотор заглох, и только свист ветра. Я в невесомости, вертолёт сыпется вниз! Дух захватило, пальцы вцепились в край сиденья. Последняя надежда - на авторотацию. То есть вертолёт может от потока воздуха раскрутить винт и немного спланировать. И в сотне метров над землёй мотор вдруг опять застучал, и вертолёт плавно приземлился. Это они высоту так сбрасывали.

А на обратном пути - ветер встречный, и сначала они неслись над самыми болотами, подпрыгивая над лесом так, что я инстинктивно поджимал ноги, чтоб не задеть верхушки деревьев, а потом, когда долетели до верховьев реки, что текла к нашей деревне, они спустились в её долину, ниже бортов, чтоб не задевал ветер, и помчались.

К нам прилетел Володя из спецпартии. Сказано в писании: Не сотвори себе куратора!

А шо делать?! Их не мы сотворяли, а министерство. Стоило какую-нибудь контору, например геохимиков, сделать кураторами, как они тут же объявляли, что их метод поисков - единственно верный, и заставляли всех применять его в жутких количествах и даже там, где его заведомо не надо. Вот и спецпартия - радиоактивщики. В наших краях урана быть не могло по определению, поэтому они который год вели загадочные работы на самой сёмужной речке, по осени привозили по баулу сёмги, а нас всех заставляли ходить с радиометрами. А то что они проверять будут? Володя наш старый приятель; пока сёмга не идёт на нерест, залетел в нашу партию хариуса половить, а заодно нас проверить, а начальник его к нам подкинул. Так что в этот вечер мы трясли хариузов из экранчика втроём.

Перед отлётом Володя тоскливо спросил:

- У вас хоть радиометр есть?

- А как же! Нам без него никак. Мы на его ящике лепёшки раскатываем!

В день отлёта весь бутор, кроме палатки и спальников, лежит на площадке под брезентом, придавленный грузом, чтоб не раскидало струёй воздуха от винта. Одним рейсом нам на двойке не улететь, первым рейсом лечу я, чтоб показать место, Вовка прилетит вторым с остальным барахлом. "Двойка" зависает над площадкой, мы идём, пригибаясь, под ветром; сзади заходить нельзя: там хвостовой винт. У Ка-26 ещё смешнее: спереди винт вращается низко, можно стать на голову короче, если подойдёшь, а сзади натянуты антенны, надо не въехать в них лицом.

Мы набиваем задний отсек по заглушки, я сажусь рядом с пилотом. Лётчики здесь летают по одному, и правое место свободно. Пилот приподнимает машину и вновь садится: показывает, перегруз. Шубин открывает задний отсек, выкидывает то, что с краю: баул с инструментами и пару ящиков, и мы взлетаем.

Место на Падуне выбрано заранее, по карте и снимкам. Садимся на широкой пойме правого берега, метрах в ста - пологий борт долины. Я выкидываю вещи, вертолёт разгоняется и уходит на юг. После суеты и рёва двигателей настаёт тишина. Первые комары с тонким писком подтягиваются на обед.

Мне посылка из дома: большой арбуз, на котором жена вырезала мою фамилию, в крафт-мешке - свежие огурцы и лампа "летучая мышь". "Летучая мышь" гораздо удобнее тех керосинок, которые нам дают со склада: устойчива, можно держать за ручку или подвесить, стекло толстое... но увы! Какая-то плесень придавила её, и теперь огурцы перемешаны с битым стеклом. А пока я лежу на брезенте и читаю письмо.

Вертолёта всё нет; я иду осматривать окрестности, выбрать место для палатки. На взгорке обнаруживается лагерь геофизиков. Что геофизиков - я определяю по натянутым на остовах палаток и деревьях проводам и брошенных батареях. Прошёл с пол километра по речке. Через заводь тоже натянут провод - это они перетягивали по нему сетку, чтоб не ставить её каждый раз. На всём пути обнаружил одного зашуганного хариуза. Я его ловить не буду, я не садист.

А Вовки нет и нет. Так, продукты у меня есть, палатка и спальник у меня. Но инструмент в последний момент выкинули, ставить лагерь я не могу. А вот Вовка остался с кастрюлей недоеденного борща, без палатки и без спальника - если сегодня не заберут, ночью туго ему придётся. Рация у меня, но большая антенна - тоже в том бауле. К дневной связи отвязал проволоку в старом лагере, прицепил как надо.

- Максимыч, - ору, - вы не забыли, человек у меня на Пачуге?!

- Не боись, - отвечает, - в конце дня привезём!

Знаю я эти шутки. Где-то что-то случись, и будешь ждать дня три. Но в пятом часу слышу знакомый рёв. Летит!

Падун он петляет, как собачья песня, и весь в завалах: упавшие подмытые деревья часто перегораживают русло. Когда приходит время сплавляться, пытаемся выйти пораньше, но от лагеря до речки далеко, и грузимся мы чуть не до обеда. Выплываем, гребёмся с пол часа, и с очередной петли видим свой лагерь. Надо было стаскать вещи сюда, чуть пониже. На песчаных косах следы маленьких лапок, похожи на кошачьи; это норка, но самого зверька не увидеть. В излучинах прямо над водой большие кусты красной смородины - кислицы, сплошь покрытые ягодами. Цепляешься ногами за какой-нибудь корень, одной рукой держишь веточку, а второй закидываешь в рот грозди красных ягод.

Конечно, по закону подлости часа в два начинает моросить. Что делать? Мокнуть, разумеется. Достаём свои медленно промокающие брезентовые плащи. Будь они непромокаемые, в них было бы невозможно работать: изнутри весь взмокнешь.

На завалах я за корму удерживаю Вовкину лодку перед бревном, а он двуручкой, часто под водой, пилит брёвна. У нас ещё есть ножовка, но ей бревно день пилить. В общем, получается, основное время мы не плывём, а пилим. Какая-то подлая ветка скидывает с лодки в воду пилу, и мы минут пятнадцать вылавливаем её вёслами. Хорошо, неглубоко.

А я ведь ещё и маршрут веду: описываю береговые и русловые обнажения пород, компасом замеряю их залегание, отбираю пробы. Под дождём. Грудью закрываю пикетажку и карту, ставлю на карте точки. Где-то на пол пути в русле выходят красные песчаники венда: это докембрий, более 600млн лет. Ценная точка: в долине они не обнажаются. Вылавливаем со дна образцы, как могу, меряю элементы залегания.

Уже не то что смеркается, а и вовсе ни хрена не видно, а мы всё плывём, пилим, пилим, плывём. Впотьмах подсвечиваю фонариком на карту, компас, пытаюсь ориентироваться по изгибам реки. Надо доплыть до намеченного места - там единственное в округе болото, где сможет сесть вертолёт: надо отправить пробы. Время уже - часов двенадцать ночи. Кажется, вот оно: длинный прямик, слева - высокий борт, справа - терраса высотой метра три. Длинный ли? - я вижу не дальше десятка метров, но причаливаем, мокрые, усталые. Поддёргиваем носы лодок на берег, привязываем, выискиваем пятачок средь берёз и ёлок на террасе, чтоб поставить палатку. Мы рубим колья для каркаса, и из их веток я развожу костёр: невозможно ведь работать , когда в одной руке фонарик, тем более один на двоих.

Хорошо в тайге разводить костёр! Срезаешь кус бересты, выбираешь место, чтоб не в луже, ложишь его, а сверху - сухих тонких веточек; в любой дождь под ёлкой старые засохшие ветки остаются сухими. Поджигаешь бересту; она горит красноватым пламенем, чёрная копоть пахнет дёгтем. Это вам не бумага: от неё не остаётся золы и температура высокая. Затрещали тонкие веточки, и я подкидываю ветки потолще. Впрочем, не подкидываю - аккуратно ставлю шалашиком, закрывая от дождя своим телом. Главное, чтоб нагорели угли - тогда будет гореть всё! И вот мой пионерский костёр горит, а я начинаю ложить на него большие зелёные ветки от срубленных берёз. Ложить их надо средней частью на пламя, не разваливая костёр, и параллельно друг другу. Большие сучья и развилины - отрубать: сначала языки пламени поджигают вверху тонкие веточки; веточки сгорают, и тогда толстые ветви опускаются в самое пекло и полыхают. Разве что ливень затушит такой костёр.

В свете костра мы вбиваем два двухметровых кола для палатки. Они должны быть строго определённой высоты: выше - борта палатки не достанут до земли, ниже - палатка разойдётся вширь, и вход не будет закрываться. Поэтому мы вбиваем колья по метке. Метка - это я. =(

Шубин подгоняет меня к колу, к моему росту добавляет ещё четверть - в самый раз! Потом прибиваем перекладину. Можно, конечно, и без неё, но мы ведь всё лето в лесу, и после работы нам надо отдыхать нормально. Растягиваем палатку на колышки - наш дом готов! Надо будет ещё положить два бревна вдоль боков палатки, прижав её края, а потом два - поперёк, одно в головах, второе - метрах в двух , ближе к двери. Мы с Вовкой хитрые: чтоб не рубить жерди на нары, возим с собой доски. Доски ложим по бокам, а посредине на колышках - стол. Но это - завтра, а сейчас мы кидаем доски на землю, сверху кошму и спальники, достаём кастрюлю с утрешними щами, хлебаем и забираемся в мешки.

Утром солнышко светит на брезент палатки сквозь листву берёз. Все кости крутит после сплава; неспеша выбираемся из спальников, готовим еду, обустраиваемся, разгружаем лодки, а в

голове одна мысль: там ли мы стали? Попробуй, сосчитай впотьмах петли на этой речке! Но виду не показываю: рабочий должен быть уверен, что его геолог ночью, впотьмах, с завязанными глазами - всегда придёт точно туда, куда надо. Наконец, ближе к обеду, прихватив топоры, выбираемся на болото. Точно! Однако несколько деревьев надо подрубить. Наш вертолёт садится и взлетает не так, как в американских фильмах: он хоть не едет по земле, но ему нужна площадка, чтоб разогнаться над землёй. Шуба заводит свою дежурную песню:

- Вот, эти вертолётчики, тут Ту-104 сядет, а им всё мало...

А оно мне надо - его подгонять? И я говорю:

- А ты представь, что мы завтра будем улетать с этой площадки!

- Да? - Шубин озабоченно оглядывается, - Пойду ещё вон ту ёлочку срублю!

Потом мы устраиваем баню. У нас вторая палатка-двухместка под склад и баню, тащим туда печку, наваливаем гальки и топим. Хорошо после бани! Особенно первые шесть месяцев.

Кстати, живём мы в четырёхместке; это у нас они так называются, а туристы нашу двухместку считают четырёхместкой. Вчетвером в ней можно лежать на одном боку и всем вместе переворачиваться.

На речке у нас соседи: утка с последним утёнком и ястреб-тетеревятник; он уже перетаскал весь её выводок и всё прицеливается схватить и последнего. Когда утки выплывают на чистую воду, он проносится над ними, но утка с громким кряком вместе с уже большим утёнком кидаются под берег. Чего только не увидишь в лесу! На другой день мы стали свидетелями скандала в вороньем семействе. Не ворон, а воронов: больших, чёрных.

Карл рыл куда-то вниз по-над речкой, а Клара поспешала за ним, хрипло каркая:

- Кар-р, кар-р!

- Кар! -откаркивался от неё Карл и поддавал ходу. В переводе это выглядело примерно так:

- Карл, одумайся, пойдём домой!

- Отстань, не твоего ума дело!

В полукилометре ниже нашего лагеря они встретились с соседями. Карр стоял на всю речку. Карлы пикировали друг на друга, долбали крыльями, выдёргивали перья из хвоста и крыльев, а заполошные Клары носились вокруг и орали. Минут через десять наш Карл решил, что мерзавец достаточно наказан, каркнул:

- Карр!, - что в данном случае значило: - Так будет со всяким, кто покусится...! - и усталый, но удовлетворённый, помахал домой. Клара летела чуть сзади, виновато подкаркивая.

Посидев над картой, я прикидываю: там, где в речке выходят вендские песчаники, долина реки по правому борту - не горизонтальная, как ей положено быть, а полого поднимается к борту. Значит, она не выработана, и мощность аллювия там меньше, чем обычно. В борту долины выходят известняки, а между ними и песчаниками должен быть ещё и прослой глин. И в этом месте мы можем вскрыть эти отложения и более точно установить их границы. Идём с Вовкой копать шурфы. На месте я долго хожу поперёк долины, присматриваюсь, потом выбираю место под первый шурф. Шубе я объяснил суть нашей сегодняшней работы, и потому он ноет:

- Эх, не здесь надо копать, метров двадцать ниже, здесь не вскроем ничего...

- Ты копай, копай! - усмехаюсь я, разводя костерок.

Вовка добросовестно вымахал метр восемьдесят в полное сечение - идёт всё галька с песком. Последние двадцать сантиметров - до положенных по ТБ двух метров - он обычно не копает во всю ширину, а делает ямку в одной половине. И вот - два метра. Вовка выкидывает последнюю лопату песка:

- Я же говорил!

- А ты посмотри, что к концу лопаты прилипло!

На самом конце лопаты - сантиметров пять синей глины.

Пьём чаёк, и опять я хожу, принюхиваясь к рельефу долины. Теперь надо подсечь, далеко ли от русла уходят песчаники. Здесь! Но Шуба не сдаётся:

- Ну, там тебе повезло, а вот сейчас ты точно промахнёшься.

Но история повторяется: на последней лопате грунта Вовка цепляет песчаник.

Потом, после вылета на базу, Шубин рассказывал корешам:

- А мы с начальником если и спорили, то только по геологическим вопросам!